Осип Эмильевич Мандельштам (1938) wrote,
Осип Эмильевич Мандельштам
1938

Как его арестовывали

И всю ночь напролет жду гостей дорогих...
О. Мандельштам


…За Осипом Мандельштамом пришли в ночь с 16 на 17 мая 1934 года. Около часа ночи раздался отчетливый, характерный стук: электрического звонка у Мандельштамов-новоселов не было.
На пороге стояли пятеро непрошеных «гостей дорогих» — трое гэпэушников и двое понятых. Всю ночь — до семи утра — продолжался обыск.

Ордер на арест-обыск О.М. был выписан 16 мая 1934 года — ровно через неделю после того, как умер номинальный председатель ОГПУ Менжинский. На первое место в чекистской иерархии уверенно шагнул Генрих Ягода, и даже померещилось, что именно его размашистая подпись стояла на ордере: но это не так — не наркомовское это дело.
Подписал ордер «на Мандельштама» Яков Агранов — к этому времени уже второе лицо в ОГПУ.
(См.: http://www.mandelstam-world.org/viewdocs.php?lan=rus&num=217&archive=3 )

С самого начала своей работы «Яня» пас интеллигенцию — следил за ней, вербовал в ее рядах агентов. Посещая салоны и лично вращаясь вместе с красавицей-женой в литературных кругах, он дружил со многими (с Пильняком и Маяковским, например), на деле же «разрабатывал» этих многих, как и всех остальных. Он мог бы «похвастаться» соучастием в подготовке или фабрикации многих процессов. Вел он и Таганцевское дело, одной из жертв которого пал и Николай Гумилев. Так что кто-кто, а «Яня» уж точно знал, подписывая ордер, что это за птица такая — Мандельштам.

Сам ордер № 512 выписан на имя некоего Герасимова, — ни имени-отчества, ни даже звания Герасимова мы не знаем. Но резонно предположить, что это тот же самый Герасимов, что в конце 1931 года возглавлял 4-е отделение СПО. Ничего не известно и о втором члене арестной бригады — Забловском. А вот о третьем — Вепринцеве — известно немало: он хорошо засветился во многих писательских делах.

Вот словесные портреты, данные Надеждой Мандельштам, по крайней мере, на двух членов арестной бригады:

Из двух младших я запомнила одного — молодого, ухмыляющегося, толсторожего. Он перебирал книги, умиляясь старым переплетам, и уговаривал нас поменьше курить. Вместо вредного табака он предлагал леденцы в жестянке, которую вынимал из кармана форменных брюк. ‹…› Старший чин, невысокий, сухопарый, молчаливый блондин, присев на корточки, перебирал в сундучке бумаги. Действовал он медленно, внимательно, досконально.

«Старшим чином» Надежда Яковлевна называла, скорее всего, Сергея Николаевича Вепринцева — подлинного, а не номинального руководителя бригады. Был он всего на два года моложе О.М., уроженец Москвы. В 1934 году служил оперуполномоченным 4-го отделения СПО ГУГБ НКВД, осуществлявшего «агентурно-оперативную работу по печати, зрелищам, артистам, литераторам и интеллигенции гуманитарной сферы». В 1937 получил звание лейтенанта ГБ. 28 октября 1937 года Вепринцев арестовывал Бориса Пильняка. Уволен из органов в 1939 г.

Кроме троицы чекистов в обыске принимала участия двоица штатских понятых. Из них в протоколе обыска расписался только один — «представитель домоуправления» Н.И. Ильин, по должности управдом. Вторым, вероятней всего, был Матэ Залка — венгерский писатель и русский чекист, пробивной председатель писательского кооператива в Нащокинском, проживавший к тому же в том же подъезде, что и Мандельштамы.

Не прошло и семи–восьми месяцев с тех пор, как этот первый в Москве писательский кооператив в Нащекинском переулке по-настоящему заселился. Всё это время не утихали скандалы, но до арестов, кажется, еще ни разу не доходило. Мандельштамы, похоже, оказался первым, так что Ильин еще не привык к этой обязательной стороне своей беспокойной должности.

Были и двое «невольных понятых», оказавшихся при аресте, — писатель-сосед Бродский и Анна Ахматова, приехавшая из Ленинграда аккурат 16 мая. Она записала потом в «Листках из дневника»:

Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи... Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной, у Кирсанова, играла гавайская гитара. Следователь при мне нашел «Волка» («За гремучую доблесть грядущих веков…») и показал О.Э. Он молча кивнул. Прощаясь, поцеловал меня. Его увели в семь утра. Было совсем светло.
Незадолго до этого ретировался и Бродский, которого Н.М. остро подозревала в том, что неспроста он проторчал и соглядатайничал у них весь вечер.


Надежда Яковлевна подхватывала рассказ Анны Андреевны:

Каждая просмотренная бумажка из сундука шла либо на стул, где постепенно вырастала куча, предназначенная для выемки, либо бросалась на пол. По характеру отбора бумаг можно всегда сообразить, на чем собираются строить обвинение, поэтому я навязалась чину в консультанты, читала трудный почерк О. М., датировала рукописи и отбивала всё, что можно, например, хранившуюся у нас поэму Пяста и черновики сонетов Петрарки. Мы все заметили, что чин интересуется рукописями стихов последних лет. Он показал О. М. черновик «Волка» и, нахмурив брови, прочел вполголоса этот стишок от начала до конца, а потом выхватил шуточные стихи про управдома, разбившего в квартире недозволенный орган. «Про что это?» — недоуменно спросил чин, бросая рукопись на стул. «А в самом деле, — сказал О. М., — про что?»

При аресте забрали не так уж и много: паспорт, письма, записи адресов и телефонов, а также стопку бумаги на стуле — 48 листов творческих рукописей на отдельных листах. На обороте протокола обыска есть помета: «Переписка взята в отдел. С. Вепринцев» — но имелась в виду, скорее всего, не собственно эпистолярия, а все изъятые бумаги в целом (за исключением паспорта).

В архиве Надежды Яковлевны хранилась бумажка с номером и датой ордера, а также адресом справочной ОГПУ: «Кузнецкий мост. Дом № 24. Окно 9» - видимо, Вепринцев на прощанье продиктовал.

Претензий к обыскивающим Мандельштам не заявил. Набор личных вещей, которые он взял с собой, был немного странным: 8 воротничков, галстук, 3 пары запонок, мыльница, ремешок, щетка и семь разных книг. Все это а также паспорт и 30 рублей денег, он сдал в тот же день под квитанции дежурному приемного покоя во Внутреннем изоляторе ОГПУ на Лубянке, куда его и привез воронок.

Делу присвоили тогда номер — № 4108, после чего была заполнена «Анкета арестованного». Среди стандартных ответов на стандартные установочные вопросы анкеты выделяется один — о состоянии здоровья: «Здоров: сердце несколько возбуждено и ослаблено».

Среди прихваченного во время обыска был и автограф «Волка», на который автор обреченно кивнул еще при обыске, но про это стихотворение в протоколах допросов — ни единого упоминания. Бегло ознакомившись с ночным уловом, следователь, по-видимому, не нашел на 48 листах ничего из того, что искал. И — направил своего оперативника снова на квартиру, посмотреть еще раз, да получше.

К этому времени Надежда Яковлевна и Анна Андреевна даже разработали небольшую «матрицу преступления и наказания»: за пощечину А. Толстому — ссылка, за «Волчий цикл» — лагерь, за стихи о Сталине — расстрел! То, что делавший выемку чин остановился на «Волке» и кивнул, говорило в пользу второй версии, но то, что он вернулся и продолжил поиски, — в пользу третьей! Что ж — серьезней некуда, но этого и следовало ожидать: О.М. прочел роковые стихи уж очень многим, наверное, паре дюжин людей. И всё теперь зависело от того, кто же именно из них настучал.

Тем не менее мандельштамовский следователь готовился к его допросам, немного блефуя, — то есть, не имея на руках ничего, кроме инициирующего доноса (в деле его нет), а также изъятой «переписки» на 48 листах.

Продолжение: песня Александра Галича об аресте Мандельштама
Tags: арест
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments